А все началось со вчерашнего вечера, когда раздался нетерпеливый длинный звонок. Тогда Николай подумал, что принесли телеграмму от жены. Значит, скоро квартира наполнится грохотом посуды, запахом только что вымытого пола, в холодильнике исчезнут пельмени, а по утрам появится кофе. Он распахнул дверь, увидел две мужские фигуры и растерялся.

– Руки за спину и встать лицом к стене, – сказала фигура повыше и направила на него бутылку шампанского. Грозно наступая на Сбруева, в квартиру вошел Шурик Масляков. Николай обнял товарища, взглянул на его спутника. Сначала Сбруев и не узнал в щекастом седом крепыше худощавого фельдшера Витьку, который в партизанском отряде исполнял обязанности врача. А узнав, оттолкнул хохочущего Маслякова, стал теребить Витьку Петровского и задавать вопросы, помогал снимать плащ, а Витька вырывался, мял пальцами плечи Сбруева, довольно приговаривая:

– Ничего еще конь, не изъездился. Порода, брат, порода.

Уселись за стол, открыли шампанское и вытряхнули на тарелку принесенную Шуриком буженину. Разговор метался, как шарик для пинг-понга во встрече плохих игроков: то взлетал вверх, все задирали головы и гадали, где же он опустится, то закатывался в угол, его находили, но не могли вспомнить счет и чья подача. Через некоторое время приспособились перекидывать его удобнее для партнера, не задавать вопросов, на которые невозможно ответить, постепенно перешли к воспоминаниям и почувствовали себя увереннее.

Сбруев разглядывал седого располневшего Петровского и думал: неужели он так же постарел? Зеркало говорит, что нет. А что зеркало? Взглянуть бы на себя со стороны, вот как сейчас на Петровского. Он перевел взгляд на улыбающегося Маслякова, заметил, как друзья украдкой переглянулись, и собрался было напрямик спросить их о цели неожиданного визита, но Шурик опередил неожиданным вопросом: